Рамтовский «остров потерянных детей»
Октябрьские показы лаборатории по поиску нового репертуара
24.12.2025
Продолжаем рассказывать о ходе лаборатории по поиску нового репертуара для детей и молодежи, проведенной РАМТом совместно с драматургическим курсом Елены Исаевой в ГИТИСе. Одна из главных задач лаборатории – подобрать некий сценический ход к инсценировкам литературных произведений, позволяющий подглядеть за будущим спектакля и, при хорошем исходе, «благословить» его на дальнее плавание. В этом материале – отчет об октябрьских показах, позволивших вывести на театральную сцену новых молодых героев.
«Получается, я все должен сделать сам?»
Представленный Алексеем Мартыновым в камерном пространстве Черной комнаты эскиз спектакля «Инсу-пу: остров потерянных детей» несколько контрастировал с эпическим размахом самого романа Миры Лобе. Но зрители высоко оценили его потенциал, отметив, что это «абсолютно точно большая форма», в которой есть «все, что может понравиться подростку». Как и их литературные предшественники, герои «Кораллового острова» Роберта Баллантайна, «потерянные дети» Лобе на протяжении полугода адаптируются и социализируются на «своем» острове, однако инсценировка охватила лишь отдельные главы, раскрывающие второстепенную сюжетную линию. «Я хочу войти через мальчика, внука президента», – так определила свою «точку входа» в инсценировку уже драматург, но еще второкурсница ГИТИСа Карина Юр. И если аннотация книги начинается со слов «одиннадцать детей, бежавших от войны, оказываются на необитаемом острове», сценарист как будто читает ее с конца: «И только один мальчик на большой земле будет продолжать искать пропавших друзей»…
Героем эскиза спектакля по книге, написанной под впечатлением от Второй мировой войны, становится внук президента мирной страны Террии (Олег Зима) – Майкл Петри (Данила Голофаст). Среди президентской корреспонденции он находит письмо от Штефана Морина, мальчика из охваченной войной Урбии, что меняет всю его жизнь. Он узнает, что автор письма – почти его ровесник – не может спать из-за звуков разрывающихся снарядов и просит президента собрать родительское собрание для того, чтобы взрослые приняли на нем решение приютить урбийских детей. Майкл, недолго думая, называет Штефана своим лучшим другом и инициирует морскую эвакуацию более чем двух тысяч маленьких урбинцев на четырех кораблях. Но во время операции одно из суден, названное будто вопреки морскому закону «Огненная земля», подрывается на вражеской мине. В темноте спасательная шлюпка с одиннадцатью пассажирами отрывается от охваченного паникой корабля и теряется в просторах океана. Прибывший в порт Майкл так и не увидит опознавательный знак уже родившейся дружбы двух неравнодушных к людским судьбам мальчиков — зеленый шарф, который удачно обыгран в рамтовском эскизе.
В целом, авторский текст подвергся значительной переработке в драматургическом ключе: конфликт обострен, переписаны портреты героев, подсвечены те, кто стоял в тени. Так, инсценировка раскрывает потенциал старшей сестры Майкла – Сьюзи (Дарья Затеева), которой в книге отведено лишь несколько страниц. От вчерашней послушной девочки не остается и следа: она очаровывает лейтенанта Берта Вистена (Андрей Гальченко) и решается на отчаянный шаг – становится пилотом угнанного самолета, беря на себя ответственность не только за жизнь брата, но и за координирование всей спасательной операции. Летчик Берт Вистен тоже предстает в новом свете, нейтрализовав попытку перехвата управления, предпринятую господином Шпратом (Константин Юрченко). Он – единственный взрослый, который действует по-детски героично в отличие от президента, в котором государственный деятель постоянно борется с любящим дедушкой.
Однако основной конфликт разворачивается между конкретным взрослым и ребенком, и это не вариация на тему противостояния «дедушек и внуков». Скорее, демонстрация разницы в подходах: взрослые мыслят абстрактно (массами), а дети – конкретно (одиннадцатью человеческими жизнями). Поэтому секретарь Грант (Андрей Гальченко) с легкостью выбрасывает письмо под номером 1022 от Штефана Морина под комментарии Шпрата: «Мы государство, а не бюро добрых намерений». Отзывчивый же дедушка довольно быстро прекращает бесплотные и небезопасные поиски чужих детей и отправляет внука в интернат-пансионат, чтобы тот «не сходил с ума». Детская вера в лучшее и вещие сны оказываются несущественными, когда в дело
вступают «факты».
Эскиз посвящен отношениям маленького человека с большим миром, в котором живут по регламенту и бездушной инструкции. Взрослые, не способные увидеть мир глазами ребенка, невольно обрекают того на одиночество и непонимание. Шепот Майкла: «Получается, я все должен сделать сам?» – это крик о помощи и одновременно осознание личной ответственности за спасение людей.
Президент, в свою очередь, вовсе не плоский герой; он видит ценность каждой жизни, потому что «речь идет не о яблоках»: «Я прекрасно понимаю, что один утонувший ребенок так же важен, как и сотни солдат, но и один павший воин не менее важен, чем сотня утонувших детей». Его постоянно мучает вопрос: как долго еще Террия сможет оставаться в стороне от войны?
Эскиз разыграли в незамысловатом пространстве с аскетичными «придумками». Задник – проекционный экран, создающий иллюзию смены локаций: от комнат президентского дворца до пристани портового города и государственного аэродрома. Из материального на сцене – многофункциональный реквизит: стулья для сидения, лежания и даже эквилибристики: столы, объединяющие–разъединяющие семью за обедом, становящиеся частью причала и трансформирующиеся в крылья; картонные чашки с блюдцами, бинокль, репортерский микрофон, трубка и двухярусный торт, уставленный свечами. Столь простое художественное решение, словно рожденное детским воображением, пробудило ностальгию и желание увидеть полноценную реализацию этой идеи в будущем.
Ассоциативный ряд другого порядка вызвало музыкальное сопровождение. «Time in a Bottle» Джима Кроче из фильма «Люди Икс: Апокалипсис» Брайана Сингера и музыкальные темы Анджело Бадаламенти, написанные для «Твин Пикс» Дэвида Линча. На вершине сценографической пирамиды – свет. Холодный белый – подчеркивает отчуждение Майкла при взаимодействии с «чиновничьим аппаратом» и конфликте с дедом, теплый оранжевый – когда сестра заботливо кутает его в плед или дедушка идет навстречу. В моменты гипнотических кошмаров больной совести – фиолетовый, доминирующий в радужном спектре. «Шпионское» освещение прожекторами при угоне самолета и «мелькающая» зона турбулентности.
Шесть сцен, уложившихся в пятьдесят минут, стали многообещающим «трейлером» к «полному метру». Аналогия с кино не случайна: режиссер использовал динамичный монтаж при склейке сцен, а зрители отметили крупный план, который в перспективе «надо адаптировать для большой сцены».
«Ищу спутника… для последнего путешествия»
Когда тебе двадцать шесть, а впереди всего два года до полной потери памяти и отключения всех жизненно важных систем организма, в голове рождаются самые дерзкие и смелые идеи. Так Эмиль (Семен Шестаков) решает осуществить давнюю юношескую мечту, разместив в сети объявление: «Молодой человек 26 лет, приговоренный ранним Альцгеймером, хочет отправиться в последнее путешествие. Ищу спутника (спутницу), чтобы разделить его со мной». Это короткое сообщение становится отправной точкой для театрального эскиза режиссера Максима Меламедова, рискнувшего перенести на сцену многостраничный роман «Вся синева неба» Мелиссы да Коста.
В инсценировке начинающего драматурга Михаила Полякова, созданной по книге, чье развитие предрешено и закономерно трагично, ожидаемое динамичное роуд-муви под шум мотора автодома уступает место особому путешествию, где конечный пункт у каждого героя свой. Их путь пролегает не через скоростные шоссе и заправки, а через внутреннюю личностную трансформацию: от инертности и безволия к благодарности за каждое мгновение, от ясного сознания к неизбежной потере себя, от закрытости и недоверия к любви.
«Было интересно поразмышлять, как человек, который знает, что умрет, концентрированно будет проживать свою жизнь за эти два года, как будет цепляться за нее. Это некий образ князя Мышкина из «Идиота», этот взгляд ребенка, взгляд человека, до этого жившего жизнью очень скучной, бытовой. Я понял, что манера существования этого персонажа должна быть через свет», – так размышляет режиссер эскиза о главном герое потенциального спектакля во время традиционного обсуждения увиденного со зрителями. И эта режиссерская установка определяет все – от игры актеров до сценографического решения.
Жоанна, спутница умирающего Эмиля (Варвара Пахомова) – соглашается сопровождать его не просто из сочувствия – за плечами молодой женщины потеря долгожданного ребенка. Жоанна отчаянно ищет в чужом конце свое начало и возрождение. Она – сама мягкость и хрупкость, но становится для Эмиля опорой, зеркалом и свидетелем его последних мгновений.
Оформление эскиза не перегружено: деревянный помост, за которым возвышается мачта с корабельными тросами. Благодаря «чистоте» пространства символизм декораций звучит сильнее. Когда герои отправляются в путь, помост становится плотом – живой метафорой не только движения и свободы (отсылающей к приключениям твеновского беспризорника Гека), но и хрупкости жизни, границы между жизнью и смертью.
Чувствующийся в зале первоначальный скепсис зрителей сменяется вовлеченностью: в этом наброске все же удается ощутить самую суть романа – обостренное чувство времени, любви и утраты. «Несмотря ни на что, несмотря на боль, на понимание, что это скоро закончится, хвататься за жизнь и проживать ее на всю катушку», – сформулировал Максим Меламедов основную мысль своего эскиза.
После просмотра интересно поразмышлять о том, есть ли способ охватить историю Эмиля целиком, если «Вся синева неба» будет поставлена на Большой сцене. Повествование 500-страничного романа да Коста многослойно – путешествие героев, их воспоминания, внезапные скачки из прошлого в настоящее, из сознательного в бессознательное. Читаешь и возникает вопрос: что из этого реальность и как связать эти фрагменты в логичный драматургический сюжет? Интересная задача для драматурга и режиссера.
«Новое черное пальто»: словом, а не делом
Основа эскиза – одноименный рассказ Марии Ботевой, давший название даже целому сборнику, и стоит отметить, что формат получасовой постановки идеально рассказу подошел: в камерную постановку он вошел почти без купюр. В центре повествования – тринадцатилетняя Поля и ее новое черное пальто. Вернее, Поля уверена, что пальто мама купила себе, но досадно промахнулась с размером.
Главная удача эскиза – то, как передана несобственно-прямая речь текста Ботевой. Сидящие за партой вне игрового пространства Дарья Рощина и Марианна Ильина в прямом смысле слова читают рассказ. Благодаря этому приему мы видим не только действие, но и внутренний мир героини. Решение вдвойне удачно оттого, что девочка, тонко чувствуя окружающий мир, не для всего может найти подходящие слова, и предметы-образы (эскиз поставлен в жанре предметного театра) прекрасно иллюстрируют ее импрессионистичный образ мыслей.
Сценография эскиза – накрытый скатертью стол и занавешенные окна-ширмы, позволяющие добавить в спектакль элементы театра теней; предметы на столе – то непосредственные иллюстрации к рассказу, то сложные метафоры. Реквизит в эскизе – почти что самостоятельный герой, говорящий больше, чем могут сказать слова: Полин альбом, листаемый в самом начале, дает отчетливое представление о той мрачной серой действительности, в которой живет героиня и где дальше будет только хуже.
Актеров в этом эскизе нет, вместо них предметы и картонные фигурки, самая реалистичная из которых – Полина. Отец, вернее его картонная голова, занимает чуть ли не все сценическое пространство, рядом с нею говорящая об отце самое главное бутылка, а на книжную стопку примостилась (так и хочется сказать вспорхнула) мама-птичка с руками-крыльями, ее образ дополняет скудный букет желтых цветов в стеклянной вазе – у мамы день рождения.
У мамы день рождения и штраф за участие в митинге. А у Поли – новое черное пальто (хотелось куртку, но сойдет и оно) и короткий день – всего пять уроков, которые можно пережить. А после них – только бы не домой. От подруги – в библиотеку, из библиотеки – к Вечному огню. Метания по городу – ее метания внутри себя, во время которых она думает о событиях прошедших дней: поездке с родителями в церковь (пусть лучше отец туда ходит, чем пьет), словах священника о том, что Бог Полю не видит (нет такого имени в святцах)… Плутая по городу, она ищет человека, к которому могла бы обратиться со своими горестями. И вдруг – звонок маминой подруги, тети Любы, предстающей в образе голубки. Ее рассказ о том, как она с родителями Поли искала ей пальто, буквально спасают девочку. Выходит, не так все плохо? Видно, отец не все деньги отнес в церковь и, может даже оплатил мамин штраф. Картонная фигурка Поли тянется к картонной голове отца – наверное, она все же пойдет домой.
Эскиз поднимает вопросы уважения внутреннего мира подростка. Живя в мире постоянных недомолвок родителей, Поля взрослеет раньше времени, но одновременно с тем оказывается уязвима и не способна попросить взрослых о поддержке. Проблема понимания родителями подростка – ключевая для эскиза. Покупая дочери пальто, родители стараются сделать шаг к своей дочери, но эта попытка чуть не становится еще одной коммуникативной неудачей. Хотя и принято считать, что поступки красноречивее слов, девочке нужен был прежде всего открытый искренний разговор, а разглядеть за подарком шаг к примирению для нее оказалось почти невозможным.
Алина Галухина («Инсу-пу: остров потерянных детей»)
Полина Захаренко («Вся синева неба»)
Тиффани Кексель («Новое черное пальто»)
Фото Марии Моисеевой и Екатерины Моневой
Видеозаписи представленных на лаборатории эскизов смотрите в группе РАМТа во «ВКонтакте»
