«Сказки Гофмана»: мистический эксперимент
Премьера спектакля Ирины Васильевой в Черной комнате РАМТа
23.07.2026
«Ты видишь, милый мой Теодор Амадей Гофман, сколь часто, слишком часто неведомая темная сила вмешивается в мою жизнь и, наполняя мои сны обманчивыми видениями, ставит на моем пути такие странные создания».
Э.Т.А.Гофман «Приключения в новогоднюю ночь»
Про Гофмана часто говорят: мрачный гений, романтик-визионер, автор страшных сказок. И это правда, но не вся. Ведь Гофман – еще и классический человек-оркестр, не только по дарованию, но и по необходимости. Писатель, композитор, дирижер, живописец, он был вынужден служить чиновником – творчество, увы, не кормило. Вот вам и готовое двоемирие, вовсе не романтическое, а самое что ни на есть бытовое: днем – бумаги и присутственные места, ночью – фантасмагории и духи.
С самого начала «Сказки Гофмана погружают зрителя в круговорот новелл: «Золотой горшок», «Песочный человек», «Приключения накануне Нового года» (автор инсценировки Света Баженова). Проводником в их мир становится вездесущий Доктор Дапертутто (Алексей Бобров), вмещающий в себя образы архивариуса Линдгорста и Песочного человека. Но если Линдгорст у Гофмана – хоть и существо двойственное, пугающее и ироничное, но все же даритель романтической мечты, то Песочный человек – воплощение абсолютного зла, разрушающего сознание Натаниэля. Кажется, что режиссер намеренно стирает границу между духом и демоном, но не для того, чтобы еще больше нас запугать. В ее трактовке Дапертутто – персонификация самой фантазии, которая не делится на добрую и злую. Творчество здесь амбивалентно по своей природе: оно возвышает и испепеляет одновременно, и режиссер предлагает нам взглянуть в бездну, не надеясь на спасительную соломинку авторской морали.
Сложно сказать, спорит режиссер с автором или заигрывает. В классической традиции герои Гофмана задыхаются в мире, который им слишком мал, поэтому окружающим они кажутся чудаками. Реальность спектакля сама – чудна и хаотична, а герой в ней скорее старательный недотепа, не успевающий за происходящим. Авторская интерпретация Ирины Васильевой предполагает доверие зрителей к замыслу создателей спектакля и желание его разгадывать.
Гофмановское начало в спектакле все же очень сильнó: он полон искреннего смеха, трепета, страха, возникающих в моменты сочувствия и сопереживания героям, будь то таинственные и мрачные события из жизни Доктора Дапертутто или история воссоединения Саламандра и Золотой Лилии.
Одно из достоинств спектакля – актерские работы: чего стоит одна только кукла Олимпия в исполнении Евгении Белобородовой – уже не заводная игрушка, а скорее умная колонка Алиса. А недотепа-помощник Мальчик (Дмитрий Бурукин)? А загадочная и зловещая ведьма Лиза (Анна Ковалева)? Всех их лишь условно можно назвать второстепенными персонажами. Создается впечатление, что таковых в «Сказках Гофмана» нет вовсе – яркое калейдоскопичное действие подсвечивает то одного, то другого героя, и в этом непрерывном движении света и тени любое лицо, на мгновение выхваченное из полумрака, обретает собственную интонацию и вес. Структура спектакля не терпит пустот и проходных фигур, превращая актерский ансамбль в подобие подвижной фрески, где ни одна деталь не случайна.
Отдельного внимания заслуживают костюмы (художник Нина Юнгвальд-Хилькевич), порой рассказывающие историю персонажей без всяких слов: у мечтателя Ансельма (Андрей Лаптев) – потрепанный пиджак исписан строчками из Гофмана; такой же, только новенький и аккуратный, шьет себе влюбленная в него Верóника (Александра Розовская), а в финале в похожем жилете появляется и Натаниэль (Алексей Веселкин). Серпентина же (Дарья Затеева) и вовсе меняет наряды под каждого возлюбленного, и кажется при этом тремя разными героинями, но – по велению режиссера – оказывается одним персонажем. В ней теснятся все женские сущности, описанные Гофманом: и «золотая змейка» Ансельма, и любящая Натаниэля Клара, оказавшаяся не в силах конкурировать с куклой, и итальянка Джульетта, воплотившая романтические мечты, но укравшая тень чужестранца Эразма Шпикера. В этом решении видится попытка собрать расщепленное женское начало героинь Гофмана в единый архетип, хоть и лишает каждую из них права на отдельную драму.
Но не это было задачей авторов спектакля. «Нам было интересно проверить: можно ли в Гофмана – такого сложного, мрачного, вязкого – поиграть? – задается вопросом Ирина Васильева. И сама же утверждает, – Мне кажется, весь Гофман – не то, чем кажется». А что, интересно, покажется вам?
Тиффани Кексель
Фотографии Марии Моисеевой
