«Что-то, очевидно, умное надо сказать»

Разговор Анатолия Эфроса со школьным активом ЦДТ о спектакле «В поисках радости»

30.03.2026

Анатолий Васильевич Эфрос служил в Центральном детском театре с конца 1953 по начало 1964 года, фактически десятилетие, за которое поставил 14 спектаклей. В их числе и современная драма о молодежи, и классика, и детские сказки, здесь проходил поиск его режиссерского языка, здесь он начал применять этюдный метод и метод действенного анализа пьесы, которыми увлекся на лекциях Марии Кнебель и Алексея Попова в ГИТИСе. Здесь впервые прозвучали «розовские мальчики» – Эфрос не только открыл драматурга Виктора Розова, но и помог обрести ЦДТ свое новое лицо, привлечь в театр новые темы, новую аудиторию, зрительный зал Центрального детского стала заполнять взрослая публика.

Придя в ЦДТ режиссером, Анатолий Эфрос не мог не влиться во внутритеатральную жизнь, в частности, в активный процесс работы со зрителями, который в этом театре велся с первого дня его создания Наталией Ильиничной Сац и ее единомышленниками – Педагогическая часть была одной из основных частей театра наряду с Административной и Художественной. И одним из важнейших направлений работы педчасти было создание и поддержание в деятельной форме зрительского актива. При театре времен Сац существует актив родителей, педагогов, руководителей образовательных учреждений и, конечно, детский – на нем зачитываются новые пьесы и обсуждаются вышедшие постановки.

В послевоенное время при Надежде Афанасьевне Литвинович, пришедшей в театр педагогом в 1934-м году и руководившей педчастью с 1946 по 1984 год, вновь создаются детский, родительский и учительский активы. И результатом ее продуктивной работы является обсуждение спектакля «В поисках радости» школьным активом ЦДТ с участием режиссера, стенограмма которого хранится в архиве РАМТа.

Премьера спектакля состоялась 4 ноября 1957 года, а уже 22 декабря в школьном активе, куда вошли учащиеся московских школ и одного вуза, под председательством Валентины Григорьевны Андрушкевич состоялось это обсуждение.

В его начале председатель предложила участникам разговора высказаться по поводу тем, затронутых в спектакле: рассказать о том, какие мысли он рождает, что в нем понравилось и почему, что было непонятным, а также попросила оценить поднятые в спектакле и пьесе вопросы. А затем дала слово режиссеру.

Опуская замечания к игре актеров, к оформлению спектакля, непонимание жанра комедии применительно к пьесе, выделим две основные сюжетные линии, которые увлекли участников разговора и вызвали дискуссию.

Первая – это наиболее яркое, кульминационное проявление Олега, в частности, сцена его бунта против вещей, когда он рубит саблей купленную Леночкой мебель. Так Ира Антоколь из 43-й школы считывает в этом лишь внешнее действие и считает, что Олег поступает неестественно, а растерянность домашних и их неспособность «остановить мальчишку» выглядит «не совсем жизненно». Ученица Махоткина из 556-й школы журит Олега, что хотя он и «очень приятный, но в то же время немножечко эгоист… мы бы не стали хватать саблю и рубить. Ведь Федор продает свой ум, чтобы купить вещи».

Девочкам отвечает студент 2 курса Педагогического института им. В.И.Ленина Леня Зиман, активист со стажем – и явно ценный член актива, раз он до сих пор участвует в его собраниях. Леня обращает внимание на то, что это вопрос «о внутреннем его поведении», о том, что «перед тем, как он ломает эту мебель», Олег произносит слова, которые являются «ключом к пониманию его бунта. И не в рыбах тут дело», а в его «отношении ко всему, как к живому. И это самое сокровенное – его отношение к живому, – [то], над чем так надругались эти люди».

Импульсивное поведение Олега заставляет ребят сравнивать его с более уравновешенным Геннадием и даже приводит к рассуждению о том, кто из них будет полезнее (на повестке дня у советских школьников стоит как наиболее актуальный вопрос общественной пользы). Так, ученица Махоткина считает, что полезнее в жизни будет Геннадий, а не Олег: «он гораздо сильнее, и он – практик».
А вот Оксана Кривчанская считает, что Олег будет человек очень хороший, полезный». В нем «очень привлекательны его честность, невинность», но «каков будет его путь… сказать очень трудно». Геннадий же берет деньги у отца, «что говорит о том, что еще твердого характера у этого человека нет». И что будет с ним дальше, тоже неизвестно.

Вторая сюжетная линия, послужившая предметом обсуждения – это взаимоотношения Леночки и Федора, их образы и характеры.
Леночку в исполнении Маргариты Куприяновой Ира Антоколь определяет как «мещаночку-жену с ее корыстолюбием и эгоизмом», поднимая тему мещанства, также актуальную для советского театра. Ученица Махоткина считает, что «когда смотришь на нее, тут же можно понять, что это человек очень грубый», и недоумевает, «как могла Леночка понравиться Федору». Оксана Кривчанская настолько эмоционально и резко осудила героиню: «…это отвратительная особа, и вообще я не знаю, как можно было такую девушку полюбить!» – что вызвала первую незапланированную реплику режиссера: «А в жизни так бывает!»
Но девочка осталась категорична и при своем мнении: «Нет, она – очень непривлекательный образ и характер. Это пустая мещанка. Глядя на нее на сцене, думаешь: за что он любит? Непонятно. <…> это девушка пустая и несерьезная».
На реплику Надежды Афанасьевны Литвинович: «Он же полюбил», – Оксана отвечает:
«Это не совсем настоящая любовь… любить человека совершенно не за что. В доме беспорядок, ведет себя безобразно».
Интересно, что в защиту Федора, которого Оксана назвала «размазней и тряпкой», выступает не педагог и не режиссер, а ученица школы 312 Поля Дурья, которой «кажется вполне ясно и понятно, что Федор полюбил Леночку. Он мог быть ослеплен. Она привлекательна внешне, она приятная собеседница и далеко не глупа, и она могла ему понравиться». А в ответ на осуждение матери, которая, по словам Оксаны, «должна была видеть, что это за девушка» и среагировать, Поля отвечает, что остановить его «невозможно… Как она может <…> заставить его разлюбить?»
Но для Оксаны это все равно «не любовь. Любить человека можно только за душу».

Свое мнение по поводу достоинств Леночки, которых не может не быть, раз Федор полюбил ее, высказал старший товарищ – Леня Зиман: «… у меня впечатление, что она очень умна… практический ум у нее развит до максимальной степени… она хорошо знает жизнь и умеет в жизни кое-чего достигнуть. Без нее наверное Федор не создал бы себе научное имя», «здесь она действительно понимает больше него», «и она его любит, и его есть за что любить».

Рассуждения об образе Федора тоже разделились: ученица Махоткина считает, что он «Оказался слабым человеком», в него не попали «те хорошие зерна, которые уронила в душу его мама». И уверена, что «Федор не вернется в семью». Наташа Гопан из 349 школы, напротив, считает, что Федор останется дома. Ученица Кушакова находит в нем положительное: «Для того, чтобы достигнуть такого уровня, какого достиг Федор, – значит у него была воля, сила воли».

И тут уже не обошлось без мнения режиссера, которому пора было передать слово. «Так что же? Что-то, очевидно, умное надо сказать? – начинает Эфрос, вызывая смех в зале. –  Должен сказать, что я так же волнуюсь, как и вы». Но волнение Анатолия Васильевича, кажется, говорит лишь о его неравнодушии и желании поделиться с ребятами своим мнением, натолкнуть их на новые, более взрослые мысли, иной уровень осмысления текста пьесы и спектакля.

«Конечно, она плоха, – говорит он о Леночке. – Ну и что же?! Если бы мужчины влюблялись только в хороших, то было бы очень много холостых мужчин». (смех в зале) И это было бы ужасно! Дело в том, что так получается, что влюбляются и в плохих, и находят в них что-то хорошее».
И даже ребята нашли это, но Эфрос приводит другой – литературный пример: «Есть у Чехова такая пьеса «Три сестры», и в этой пьесе есть такой Андрей <…> Помните, как в первом акте про него все говорят: «Наш Андрей влюбился, влюбился. В кого? В какую-то безвкусную дамочку». И всем видно, что она безвкусная и пошлая, а он ходит влюбленный. Она приходит в безвкусном поясе, всех учит, а сама мизерная дамочка, а он в нее страшно влюблен, и только во втором акте он ее понимает».
Эфрос считает, и Федор понимает Леночку, и что Розов задумал так, что Федор понимает свою ошибку: «… он ошибся, но что же сделать? Разойтись? Он связан с ней много лет. И затем нет порядочного повода для этого. Ведь даже не разведут. Если я приду в суд и заявлю, что моя жена мещанка, это не юридическое основание. Положение, в которое попал Федор, очень сложное…»
Есть ли что-то хорошее в Леночке? Эфрос считает: «…то, что Леночка плохая – это бесспорно, но то, что Федор в ней нашел что-то хорошее, это тоже бесспорно. Он бы не женился на ней зря. Вы его так огульно осуждаете. Он безусловно человек, которого следует осуждать, но когда на спектакле дети аплодируют в тот момент, когда она бьет его по физиономии, мне становится печально. Я думаю, что дети не понимают».
Эфроса беспокоит, что дети огульно отрицают Федора, в то время как взрослые, «кроме того, что его осуждают, еще понимают тяжесть положения, в которое он попал <…>. Я его не столько осуждаю, сколько мне его жалко. Я вижу, что человек погибает, и я знаю много таких взрослых зрителей, которые, когда Федор уходит из дома, начинают плакать. Им очень горько, что этот человек – добрый и хороший в своем существе, человек порядочный, запутался».
Эфрос говорит, что дети в этом вопросе «чересчур беспощадны» и становятся в какой-то степени «в позицию Олега», хотя, конечно, примерно одного с ним возраста.

«Смысл нашего спектакля не в том, что я хочу вам сказать, что вы не правы, что Леночка хорошая и Федор хороший. Леночка плохая и Федор тоже в общем плохой. Но сказать это – это еще мало сказать. Надо сказать о сложности, которая есть в людях. Вы критикуете искусство, когда оно слишком прямолинейно. Также и вас можно критиковать за то, что вы иногда прямолинейно говорите об искусстве и о литературе».

Здесь нужно уточнить, что защищал Эфрос эту пьесу не только перед школьниками. На обсуждении постановки с творческим составом спектакля 1 ноября 1957 года он говорит, что «эта пьеса шире, чем борьба с мещанством». А в комментариях к пьесе пишет, что вопреки высказываемым мнениям о том, что «В поисках радости» слабее пьесы «В добрый час!», она «шире и глубже» и «конфликт в ней острее». А штампы восприятия рождаются тогда, когда актеры и режиссер прочитывают новую пьесу через призму прежних, как их продолжение.
«… казалось, конфликт заключается в том, что столкнулись поэзия с пошлой трезвостью», но розовские пьесы не «узко-семейные». «Они боевые и гражданские. Конфликт в них совсем <…> общеизвестный»? – пишет Эфрос и поэтому считает, что в ней важны не столько бытовые и жанровые зарисовки, сколько «важно проникнуть во внутренний мир всех людей, понять психологию. Решить поэтично всю пьесу». Потому что стиль его пьесы поэтичен, это «очень земная, психологически точная и тонкая, правдивая поэзия».

Настаивая на поэтичности сценического языка при постановке розовских пьес, он рассказывает школьникам о том, что именно «поэзию жизни, поэтичность» открыла пьеса лично для него: «Олег недаром говорит, что у человека должно быть много и здесь, и здесь (говорит режиссер и показывает на голову и на сердце). И вот – мысль этой пьесы. И искусство, хотите вы или не хотите, если оно вам нравится, оно вас в какой-то степени заставляет быть богаче и в голове, и в сердце». «У Розова это искусство… как раз противопоставляет поэзию пошлой трезвости прямолинейности в жизни, противопоставляет этому поэтичность и богатство натуры».

А завершает Эфрос свой разговор с ребятами вопросом о задачах искусства вообще, утверждая, что «искусство – это человековедение, это процесс постижения психологии человека. Но можно ли думать, что люди искусства в тысячу раз лучше разбираются в жизни, чем обыкновенные люди? Ничего подобного… Но все же искусство стремится одних и других научить разбираться в людях».

Примечательно, что и участники школьного актива разглядели в пьесе не только тему странностей любви. Так студент Леня Зиман обратил свое внимание на «мастерство Розова – умение за сутки в одной комнате показать «такую сложную эволюцию характеров», как у Федора, с 9-го класса и кончая временем действия, показать его моральное падение, и говорит о заслуге драматурга показать не все до конца, заставляя школьников (и даже когда-то его одноклассников и его самого) размышлять над тем, что будет дальше с героями. «Пьеса без конца – это самый лучший вид пьесы», – считает он.

Счастье иметь собеседниками больших художников оставляет в ребятах не только яркие воспоминания. Встречи с ними – неизбежный вклад в формирование каждого из них как думающего человека. Так бывшая, да, пожалуй, и нынешняя активистка ЦДТ Инна Алексеевна Бирич на вечере памяти Эфроса в РАМТе посвятила свое выступление именно этим встречам. Сегодня она – доктор философских наук, профессор Московского городского педагогического университета. А Леонид Яковлевич Зиман, попавший впервые в ЦДТ первоклассником в 1946-м, активист театра с 1952 года, без стихов которого не обходился ни один театральный юбилей, окончив историко-филологический факультет МГПИ им. В.И.Ленина, стал специалистом по литературе, пройдя путь от школьного до университетского педагога, вел театральные кружки, переводил детские книги, писал учебные пособия по зарубежной литературе для детей и юношества. Он ушел из жизни 12 декабря 2024 года. И его памяти я хотела бы посвятить этот материал.

Ольга Бигильдинская

p.s. Текст статьи впервые прозвучал в качестве доклада на Всероссийской научно-практической конференции «Эфрос. 100 лет со дня рождения режиссера» в ГИТИСе 17 октября 2025 года.
p.p.s. В статье использованы материалы из архива РАМТа.