«Равнение на человечность»

Встреча с создателями спектакля «Удивление перед жизнью»

26.12.2025

16 октября 2025 года в Черной комнате РАМТа состоялась встреча с творческой группой спектакля «Удивление перед жизнью». В ней приняли участие режиссер спектакля, актер РАМТа Алексей Мишаков, а также Семен Шестаков (онлайн), Мария Денисова (онлайн), Максим Заболотний (онлайн). Встреча открыла сезон Молодежного образовательного проекта «ТЕАТР+». Ее провела автор и ведущая проекта, руководитель Экспериментального центра по работе со зрителями РАМТа Ольга Бигильдинская. Предлагаем вам фрагменты стенограммы этой встречи.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Для Алексея было важно, чтобы на встрече присутствовали все участники спектакля (именно поэтому все, кто не смог присутствовать в этот вечер на разговоре в РАМТе, записали свои ответы на вопросы, звучавшие на встрече, и были вписаны в ее сценарий – прим. авт.). И, мне кажется, не только чтобы все чувствовали себя командой, а потому что в Алексее течет еще и педагогическая кровь. Наш театр пытается сохранять традицию открытого разговора со зрителями, и я очень рада, что вы эту традицию продолжаете и принимаете эстафету старшего поколения.
Начну я с виновника торжества – Виктора Сергеевича Розова. Вы все наверняка знаете, этот человек для нашего театра не чужой. Первый спектакль по его пьесе – «Ее друзья» – был поставлен в ЦДТ, где началась его драматургическая судьба. Розов был настолько благодарен тому, как его приняли здесь, что, когда писал новые пьесы, первый театр, куда он их приносил, был Центральный детский. И он, конечно, не прогадал, потому что в 1953 году сюда пришел Анатолий Эфрос, который на следующий год поставил спектакль «В добрый час», который по-настоящему открыл Розова и сделал так, что у ЦДТ начался новый виток развития. Здесь были поставлены его 11 пьес. И очень здорово, что сегодня на сцену в качестве героя спектакля по военным воспоминаниям драматурга вышел сам Розов, который мечтал стать артистом.
Леша, как так получилось, что артист театра РАМТ участвовал в выборе сценического материала? Почему Вы обратили внимание именно на него? И как так вышло, что Вы стали режиссером этой постановки?

АЛЕКСЕЙ МИШАКОВ: Предложила Марина Станиславовна (М.С.Брусникина, главный режиссер РАМТа – прим. ред.), поделилась своими переживаниями, что нужно делать «датский спектакль» (спектакль был поставлен к 80-летит Победы в Великой Отечественной войне – прим. ред.). Более старшее поколение знает, что к дате, обычно к 7 ноября или к 9 мая, ставили спектакль. И вот надо было сделать «датское» какое-то зрелище.
У меня было свободное время, я тогда ничего не репетировал в театре, пошел в книжный магазин, нашел несколько разных книжек, в том числе про детей известных литераторов советского времени, которых отвезли в какой-то подмосковный дом отдыха, а может быть и не подмосковный. Потом мне очень понравилась история про животных, которые в войне участвовали. Все, наверное, знают, что на белом кителе Сталина несли собаку, которая участвовала в разминировании. Она в каком-то из последних боев была ранена, не могла идти, и ее несли на этом кителе. Еще один из фактов, который я нашел, что чуть ли не первый выстрел по Рейхстагу был из пушки, закрепленной на верблюде.
А потом вдруг меня осенило, что есть же Розов, у него мемуары, он воевал. Я взял книжку, которая у меня стоит в гримерке и которую я никогда до этого практически не открывал. Посмотрел – там целая глава, принес Марине Станиславовне. И мы сошлись на Розове, про которого Вы только что рассказали – почему именно он.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Ирина Петровская-Мишина написала о нашем спектакле, что «даже «обязательные мероприятия» в правильных театрах вызывают трепет души». Спасибо ей за этот комплимент, за наш «правильный театр» и за то, что действительно она сформулировала это: ваш спектакль вызывает именно трепет души. А как Вы подбирали команду? Подбирали ли команду Вы? По какому принципу? Почему взяли самых молодых артистов?

АЛЕКСЕЙ МИШАКОВ: Ну, во-первых, потому что Розов сам был ровесник ребят. История про такого, не в обиду сказано, зеленого человека, и все это написано человеком уже взрослым, прожившим большую жизнь и прошедшим все это. Но он вспоминает себя именно такого зеленого, такого молодого. Поэтому разговор был именно про этот возраст.
А вообще, у нас в театре вопрос занятости артистов решает все. Поэтому, видите, мы даже не можем на встречу со зрителями собраться, потому что у всех куча этих и других дел, и не менее творческих, я уверен. И на тот момент эти ребята были свободны от других репетиций.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Как Вы не побоялись взяться за режиссуру?

АЛЕКСЕЙ МИШАКОВ: Кто вам это сказал? Это очень страшно, это очень страшно.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: У Розова я увидела потрясающую фразу в главе про Эфроса. «Эфрос принадлежит к тому подвиду режиссеров, которым нужны соратники. Не просто хорошие актеры, а еще, сверх того, соратники такие, как, например, в свое время были у Олега Ефремова в период создания театра «Современник». И совсем не затем, чтобы его поддерживать этакой дружной кликой, а идущие за ним в поиск. Театр единомышленников – это поисковая партия, отправляющаяся в дебри, в пустыни, в прерии, в джунгли искусства. Живописцу и писателю хорошо – он отправляется в одиночестве. Режиссеру нужен коллектив. Хоть и трудно, зато радостней». У Вас получилось сделать из этих ребят единомышленников и соратников?

АЛЕКСЕЙ МИШАКОВ: В момент работы мы с ребятами старались слышать друг друга, поэтому, мне кажется, что получилось. Мне кажется. Я уж не знаю, как они про это думают, но очень благодарен за то, что они терпели, разбирались. Было непросто. Было непросто первые месяца четыре. Потом месяца два было нормально.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Вы полгода репетировали?

АЛЕКСЕЙ МИШАКОВ: Мы повесили распределение 14 октября и 8 мая сыграли премьеру.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: И мы в «РАМТографе», и другие журналисты писали о том, что спектакль стал визитной карточкой артистов молодого поколения РАМТа, которых можно прийти и рассмотреть, потому что они все равноценно абсолютно существуют в этом спектакле. И мой вопрос к молодому поколению: открылся ли вам Розов с какой-то новой стороны? Первому давайте дадим слово Максиму Заболотнему, а вы продолжите.

МАКСИМ ЗАБОЛОТНИЙ (онлайн): Я могу вам честно сказать, что с Виктором Розовым я не был практически никак знаком до момента работы с Алексеем Мишаковым. Я в институте, естественно, соприкасался с ним, но это было настолько поверхностно, что никакого понимания о личности Розова у меня не было. Я не скажу, что сейчас как-то сильно хорошо разбираюсь в событиях, в биографии, но меня, как бы пафосно ни звучало, поразил этот человек, который прошел через такие события.
Вы, наверняка, знаете его биографию, как он был актером, как ушел на войну из театра, как вернулся, как его жизнь перевернулась, как после войны он стал писать… Мне очень понравилась мысль, которую озвучивает Семен Шестаков в начале спектакля, что жизнь должна измеряться не календарными листочками, а суммой впечатлений, полученных за жизнь. И вот что меня очень сильно удивило, когда я читал произведение «Удивление перед жизнью», что там описываются события его жизни будто на протяжении всей войны, а по факту он пробыл там всего месяц, если я не путаю. И это как раз о том, что маленький промежуток времени, наполненный огромными событиями, может заполнить очень многие годы. И мне кажется, как раз об этом данная фраза, что жизнь меряется не годами, а тем, через что ты прошел и чему научился в этой жизни.

ДАНИЛА ГОЛОФАСТ: Для меня Розов открылся именно как человек. С пьесами мы все знакомы с института. И это был постоянный вопрос, откуда он берет все эти человеческие взаимоотношения, которые можно описать фразами «Как у тебя дела?», «А пойдем сегодня в парк?» и так далее. И, наверное, это самое главное мое открытие, что всего лишь военная глава, а на самом деле, очень большая книга рассказывает о том, как человек становится тем, кем мы его знаем, наблюдает, пытается сохранить желание жить.

ВАРВАРА ПАХОМОВА: Я вот сидела и думала, что Розов становится уже каким-то сверхпонятием, как Пушкин, Чехов… Но для меня это все равно диалог с конкретным человеком. И если я могу у него почерпнуть то, чего еще не знаю в жизни, какие-то подробности – про червей, что это не больно, а страшно; про утку; про все, что я могу передать другим людям потом, – то мне это интересно именно с человеческой точки зрения. Вот я прошла все четыре года института, сейчас работаю в театре для того, чтобы передавать то, чего я не знала сама в жизни, и то, что, может быть, вокруг меня не знают еще люди. Поэтому да, открытий было много. Я думаю, все их видно на сцене.

МАРК НЕСТЕР: В начале второго курса в Щепке с моим педагогом по актерскому мастерству Ларисой Ивановной Гребенщиковой, народной артисткой России и актрисой РАМТа, мы ставили произведение Розова «В добрый час», и тогда я впервые соприкоснулся с этим автором. Но одно дело играть в материале, который автор написал как произведение драматургическое, а другое – принимать участие в спектакле, основой для которого является его жизненный опыт, где человек говорит про собственное «я», свои переживания, свои страхи, про то, что его колет, греет, какое место вообще не хочется трогать, потому что слишком больно. И лично мне было ближе всего в этом материале, что поднимались какие-то темы общечеловеческие, что на фоне войны, на фоне контекста, заданного тем временем и той эпохой, в человеке сохраняются очень важные качества независимо от обстоятельств. Как голодные люди не убили живое существо, не убили утку. Могу сейчас долго перечислять, но то, что сохраняются человеческие качества, несмотря на какие-то экстремальные условия, это то, о чем необходимо говорить именно сейчас.

ПОЛИНА КАЛЕНОВА: С пьесами Розова мне не удалось поработать ни в институте, ни здесь. Естественно, я была знакома с его произведениями, в программе института это все есть, но здесь было любопытно, как и всегда любопытно, а как эти произведения создавались. Всегда же интересно посмотреть на изнанку, и в этой книге он буквально об этом пишет. У нас есть эпизод в спектакле, когда мы говорим про пароход, уходящий с новобранцами, и как кричали родные, и он буквально пишет: «Я запомнил фразу, которую крикнули», – и эту фразу говорит персонаж в пьесе. Или он пишет: «Я вот так вот думал в тот период», – так же думает персонаж в другой его пьесе. Поэтому вот эта изнанка, что было у автора вообще в жизни и в его внутреннем мире, это невозможно интересно, поэтому эта книга – открытие, на самом деле.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Леша, а Вы не хотите ответить на этот вопрос? Ведь Вам Розов как раз, мне кажется, понятен довольно хорошо, поскольку Вы играете в Розове именно сейчас.

АЛЕКСЕЙ МИШАКОВ: Я занят в спектакле «В добрый час!», поэтому чуть раньше прочитал Розова. Играю я там отца семейства. И тот спектакль, и опыт тех репетиций и выпуска, он, конечно, имел какое-то значение для меня. [Я знал], что ни в коем случае нельзя уходить в бытовуху, просто про эпоху рассказывать. Хотя там совсем история другая, не про войну, и про других людей, про другие цели. Но я скажу честно, я, конечно, мало читал Розова. Хотя, когда фильм «Летят журавли» посмотрел, будучи более взрослым человеком, я, конечно, обалдел, это какое-то огромное впечатление. И то, что Алексей Баталов в нем играл, для меня признак какого-то уровня. Поэтому с большим трепетом я к этому прикасался.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Он открылся Вам с другой стороны? /зрителям/ Когда мы с Алексеем обсуждали название нашей встречи, мы с ним даже немножко поспорили: Алексей сказал, что «равнение на человечность» слишком для Розова мягко, даже мило. /Алексею/ Почему?

АЛЕКСЕЙ МИШАКОВ: Виктор Сергеевич в интервью, которые я много смотрел, называет себя ершистым. Поэтому «равнение на человечность» – может быть, так и можно, конечно, сказать. Но, мне кажется, соль в этой ситуации, так сказать, покрупнее. Не такие мягкие ситуации, не такое мягкое отношение к жизни и ко всему. Не случайно он говорит, и в самом начале спектакля это звучит: «Такого веселого Нового года я никогда в жизни не праздновал». Ему 20 лет. Прожил он 80 с чем-то лет, то есть остальные 60 лет, представляете, мимо! Мимо 60 Новых годов. Мимо, когда есть все. Это не значит, что он их как-то не так праздновал. Просто [тогда ему] запомнилось что-то такое, что потом, может быть, и к счастью, не повторялось. Но ценности не утратило.

МАКСИМ ЗАБОЛОТНИЙ (онлайн): Меня очень поразила в данном материале мысль о силе жизни. У Саши Трачевского есть в спектакле очень интересная фраза, что это та самая сила, которая позволяет нежной травке-муравке пробиваться через асфальт на свет Божий. То есть это та самая сила, перед которой нет никаких границ. Имея эту силу, человек может пройти любые испытания, любые препятствия, преграды. И, мне кажется, эпизод про Соловья, у которого оторваны обе руки, обе ноги, которого выкинули на мороз – это про силу жизни. Это и про мальчика, который пел в бреду перед смертью, и про парня, который был приговорен к расстрелу за дезертирство, ходил туда-сюда кругами и пел песню. Мне кажется, это все про силу жизни. И как раз-таки про Розова. У него его очень интересный есть эпизод, где во время его первого и, как я понимаю, единственного сражения повар принес еду, а он удивился тому, как все вокруг могут спокойно есть, когда война идет вокруг. И потом, когда он попадает в госпиталь, то рассказывает, что мог есть сладкую манную кашу с аппетитом, когда рядом накрывали его мертвого товарища простыней. И мне кажется, эта история не про какую-то черствость, не про одеревенение, а про то, что сила жизни, которая была в нем, была сильнее. И мысль о жизни как раз-таки и придавала этой манной каше, которую он ел, вкуса. Вот эта мысль отпечаталась на мне очень сильно.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Александр, а какая мысль отпечаталась на Вас?

АЛЕКСАНДР ТРАЧЕВСКИЙ: Не могу сказать, что у меня на этот счет есть какие-то уникальные мысли и рассуждения. Мне кажется, важно даже не то, что в конечном итоге у нас получилось, а то, что мы искали и как мы это искали. Мне кажется, что Розов повлиял на нас тем, что объединил какой-то общей темой, которая нам позволила репетировать, искать атмосферу, погружение в обстоятельства, соотношение себя нынешних с теми людьми.
И это хороший жизненный опыт, когда, только вышедшие из институтов, начали работу с человеком, который нас не знает, которого мы не знаем, и у нас была своя битва друг с другом, такой полигон.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Вы друг с другом спорили или с режиссером?

АЛЕКСАНДР ТРАЧЕВСКИЙ: Исключительно с режиссером. И я могу сказать, что эти наши споры, эти конфликты давали нам какую-то почву для размышлений и рассуждений, мы могли быть правы, могли быть неправы. И замечательно, что между нами был диалог – и не только между нами всеми, но и между нами и этим произведением, между нами и тем временем.
У нас у всех есть так или иначе какие-то родственники, которые имели отношение к этому тяжелому времени. И поводов для рефлексии было много. Я могу сказать, что совершенно неважно, что у нас вышло, а важно то, что мы прошли вместе какой-то путь. Наш с Семеном и Машей мастер, которого сейчас нет с нами (А.Трачевский, М.Денисова и С.Шестаков окончили мастерскую Ю.Н.Бутусова в ГИТИСе – прим. ред.), говорил, что мы как люди, имеющие отношение к театру, имеем уникальную возможность прожить за свою жизнь сотню жизней, и наша жизнь измеряется спектаклями, которые мы ставим. И в этом смысле я могу сказать, что это определенно была какая-то жизнь. Она есть и сейчас, потому что мы собираемся после спектаклей, мы не играем, но их отголосок присутствует, и жизнь продолжается. Мне кажется, это интересно. Я ответил хоть на один вопрос?

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Вы перекинули мостик к следующему вопросу. Я хотела, чтобы вы рассказали, чем этот материал вас тревожит.

ВАРВАРА ПАХОМОВА: Я могу не конкретно про этот материал сказать, а про все материалы, с которыми сейчас сталкиваюсь в этом месте. Они все так или иначе связаны со смертью. И я думаю, что к любому человеку все темы приходят в жизнь не просто так. Буквально год назад я поняла, что я боюсь смерти. Действительно, ко мне начали часто приходить эти мысли: почему, зачем, как это, это больно, это неизвестно, почему люди болеют, почему они мучаются?
И сначала у меня случился спектакль «Томасина», который про смерть непосредственно, потом «Удивление перед жизнью», который тоже затрагивает эту тему. Сейчас я тоже репетирую [эскиз спектакля] про парня, у которого Альцгеймер и которому осталось всего два года, и он решает прожить эти два года на полную катушку, потому что до этого жизнь казалась ему не жизнью: он сидел в офисе, тыкал в компьютер и только сейчас понял, как ему нужно было жить. Мне кажется, работа наша про это же абсолютно. И конкретно этот спектакль помогает мне чуть-чуть хотя бы побеждать смерть. И надеюсь, что смогу этой работой или еще какой-нибудь помочь кому-нибудь еще чуть-чуть победить смерть.

ДАНИЛА ГОЛОФАСТ: Можно еще я отвечу? Есть то, что будоражит в этом спектакле. Вот, например, герой лежит на полу с оторванной ногой, и у него мысли про мух, про жизнь – это в каком состоянии должен быть человек, какую он должен иметь силу духа для того, чтобы в какие-то экстремальные моменты начать думать о чем-то более важном? Когда они откапывают черепа, или случай с уткой – как будто бы ему жизнь сама подсовывала пищу для размышлений. И это самое будоражащее меня лично: когда любой из нас в этих ситуациях, наверное, скрючился бы, испугался и так далее, он находит в себе силы поговорить про травку-муравку или про мушиное потомство.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Спасибо, а сейчас дадим слово человеку, который еще ничего не говорил, Маша на экране. Вопрос будет про трудности переноса литературного текста на сцену. Давайте послушаем, что Маша по этому поводу думает.

МАРИЯ ДЕНИСОВА (онлайн): Во-первых, мне кажется, всегда тяжело [инсценировать] прозу. Конкретно с этим материалом у меня было ощущение, что будет не так просто перенести прозаический текст на сцену. Не было понятно, кто рассказывает эту историю, кто ведет повествование, кого мы играем: Виктора Розова или актеров театра, которые рассказывают эту историю. Но в итоге как-то мы договорились и стало понятно, что надо играть в целом все вместе, разом, наверное. Надеюсь, я правильно играю.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: И дадим слово Максиму, у которого тоже есть свое мнение по поводу тех трудностей, с которыми вы столкнулись, ставя этот спектакль.

МАКСИМ ЗАБОЛОТНИЙ (онлайн): Наверное, самая первая трудность, с которой мы столкнулись, это сам текст, потому что это максимально не игровой текст, он прозаический, и его очень сложно играть в партнерстве. Мне кажется, он очень хорошо подходит для какого-нибудь художественного чтения на сцене, где работает один человек, а никак не группа. Вот это была первая сложность. Потом мы, конечно, столкнулись с тем, что мы только пришли в театр, и все из разных школ. Среди нас выпускники Щуки, Щепки, ГИТИСа, Школы-студия МХАТ. У каждого свое представление о существовании на сцене, о режиссуре, о какой-то форме. И плюс еще Алексей Мишаков с каким-то своим определенным видением, которое очень часто не совпадало с нашим. И первые несколько недель было сложно найти общий язык. А потом мы объединились, и ребята очень много приносили идей, а я чуть меньше. Я вообще все принимал, ко многим идеям прислушивался. Получилось в итоге такое некое сотворчество.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Какие были трудности перевода этого текста на сценический язык и какие уроки вы получили в процессе работы над этим текстом?

ПОЛИНА КАЛЕНОВА: В принципе, все сказали ребята. Просто тяжелый прозаический текст, не пьеса – мы привыкли в институте работать с пьесами или инсценировками. И это, конечно, огромный, колоссальный опыт. И я вижу в этом театре много работ, которые родились из прозы. Поэтому, мне кажется, очень хорошо, что нас выбросило из института сразу вот в такое, мы много чему научились, и это прекрасно – идти с этим и дальше. Больше нечего добавить, трудный текст. Невероятный, но для театра трудный.

МАРК НЕСТЕР: А по поводу тех уроков, которые, мы все получили – в этой работе мы собрались и провели очень много времени вместе, узнавая друг друга в неформальной обстановке, не только на репетициях, а в переписках, когда что-то искали, когда собирались и ругались. И, мне кажется, этот процесс нашего склеивания и узнавания друг друга, сам факт работы нам дал очень много, потому что сейчас мы работаем с разными ребятами в разных спектаклях. И шлейф такого путешествия вдевятером очень помогает впоследствии в других спектаклях. Поэтому спасибо этому материалу, что мы собрались на весь период репетиций, шли рука об руку, иногда ругаясь, иногда договариваясь. Но это все было полюбовно. Всем спасибо.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Леша, какой Вы для себя вынесли урок из этой работы?

АЛЕКСЕЙ МИШАКОВ: Главное – что бороться за смысл стоит несмотря даже на какие-то жертвы. Постановочные, временные, иногда личные. Не в смысле, конечно, увольнять или драться, но, когда смысл уходит и остается мирная репетиция или мирное отношение в буфете, это, мне кажется, неверно.
Мы здесь собрались, в театре, чтобы делать какие-то вещи, и чтобы люди как-то притягивались или что-то, может быть, открывали. То есть мы все-таки берем на себя обязательство, что хотим вот об этом сказать: «Давайте вы нас послушайте, и потом, может быть, согласитесь, а может быть, и нет».
Поэтому, когда уходит смысл или какая-то основная мысль, то все остальное, мне кажется, уже не так ценно. Это может быть удобнее, комфортнее, но не так ценно. И потом перечитываешь Эфроса, который говорит, что надо приходить и не бояться отказываться от своего замысла, даже который ты придумал, и уже все получилось у тебя в голове. Нужно от чего-то отказываться. И при этом он ругался с Ефремовым. Люди уходили с утренней репетиции, приходили вечером в театр, а Эфрос с Ефремовым стоят и ругаются в той же позе, спорят.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: При этом страшно любя друг друга.

АЛЕКСЕЙ МИШАКОВ: Да, и Эфрос вспоминает эти годы как самые счастливые в своей жизни. Конечно, так он пишет, да и я думаю, что не будь такого Ефремова, не было бы «Современника» и много чего другого не было. Поэтому высекаться искры должны, в первую очередь, от такой банальности, что в споре рождается истина, но иначе мы тоже друг друга никуда не толкнем, потому что нам тоже надо толкаться, актеру надо толкаться, я и по себе это знаю. Чтобы тебя толкали, а ты думаешь: «Чего это? Да нет, это все не так, дважды два – четыре, Волга впадает в Каспийское море, все же ясно». Вот тебя толкают, а ты понимаешь, что не впадает, не должна впадать. Я так образно, простите, я не про географию. Поэтому это было болезненно, нелегко, но стоило того. Опыт «Бесстрашного барина» – казалось бы, детский спектакль, но пройдя опыт [репетиций этого спектакля], я знал, что такое, когда бодаются с режиссером и ради чего – не ради личного, ни в коем случае. Саша отчасти про это сказал, что неважно, как это получилось, важно, как мы это прошли и ради чего мы это прошли.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Каким был самый запоминающийся момент в работе над этим спектаклем?

ДАНИЛА ГОЛОФАСТ: Когда нам принесли тряпку большую, и я очень сильно всех просил остановить репетицию и срочно пойти эту тряпку бросать. И мы очень долго эту тряпку бросали, потому что мне безумно нравилось, как она падает. И я был готов на это смотреть вечно. Вот такая вот моя запоминашка.

ВАРВАРА ПАХОМОВА: У меня самый запоминающий момент, когда вышеупомянутый Данила Голофаст привел на репетицию свою собаку. Я ее обожаю. И оказалось, что настоящую жизнь ничем не победить. На собаку можно смотреть вечно.

ПОЛИНА КАЛЕНОВА: Слушайте, прекрасно же было, когда мы репетировали в зимний период – спектакль, который должен идти во дворике, мы репетировали в репзалах. И шел процесс, шел. То есть мы думали по-одному, а потом – что это было? Февраль? Мы решили: давайте выйдем на улицу, ну, хоть что-то посмотрим, где мы вообще будем играть. Мы очень тепло оделись. Даня сказал: «Давайте все возьмем чай, бутерброды». Никто ничего не взял, принес только Даня. Даня принес нам чай. Мы укутаны, какие-то шубы, валенки. И это было невероятно, что у нас начался такой процесс.

ДАНИЛА ГОЛОФАСТ: С этого момента спектакль двинулся.

ПОЛИНА КАЛЕНОВА: Буквально: мы вдохнули воздух что ли, кислород, и: «Давайте вот тут мы будем стучать, давайте ляжем вот здесь или пойдем, встанем тут». То есть, мне кажется, что из-за того, что это был такой толчок, наверное, это самый запоминающийся момент. А потом, простите, меня прорвало, потом было прекрасно, когда вдруг оказалось, что этот спектакль очень мобильный для выездов, и что 80-летний юбилей Победы. И мы катались и на Красную Площадь, и в Зарядье, и на «Театральный бульвар», и, помимо процесса невероятного, эти наши спектакли со мной останутся навсегда, потому что это было настолько чудесно, когда за нами Кремль, и Данила Голофаст говорит: «Ребята, а не Москва ль за нами?». И все сходится настолько – и молодость, и что мы все познакомились здесь, и подружились, и летом покатались, где-то поиграли, что-то посмотрели – в общем, мне кажется, что это чудесно.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Леша, а какой у Вас самый запоминающийся момент в работе над спектаклем?

АЛЕКСЕЙ МИШАКОВ: На самом деле, было очень много моментов. Счастье, что у меня появилась возможность это делать. Я увидел, наконец, себя со стороны: как ты себя ведешь, когда режиссер что-то говорит, а ты в телефончике… То есть я это вижу и думаю: ни фига себе – ведь это же я, только на другой репетиции, или мои друзья, коллеги. Я вдруг это увидел, а мне же нужно сейчас всех как-то завлечь и вообще следить за тем, чтобы они слышали. Значит, нужно говорить про телефоны, про «уберите чай, кофе» или «мне тоже налейте» и так далее. То есть – какой Розов? Мне сейчас нужно просто организовать репетицию, чтобы меня элементарно слушали.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Но Вы поняли, как надо?

АЛЕКСЕЙ МИШАКОВ: Я понял, что актеру намного легче. Он дома что-то там себе придумал, почитал книжку, кино посмотрел, выходит и играет свой кусочек.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Каждому в труппе надо попробовать просто быть режиссером.

АЛЕКСЕЙ МИШАКОВ: Как в школе? День самоуправления? О, это точно надо. Я сейчас ни в коем случае не говорю, что я теперь умный. Просто начинаешь по-другому как-то к этому относиться.

МАКСИМ ЗАБОЛОТНИЙ (онлайн): Самый запоминающийся момент в этой работе для меня – это сцена с уткой: как мы придумывали эту сцену, как репетировали… Во-первых, мы не знали, участвует ли в этой сцене непосредственно сама птица, нужна ли утка или какой-то ее образ. Мы пытались этюдными способами разыграть эту ситуацию, что у нас, по-моему, никак не получалось: жутко кололись в эти моменты. Потом кто-то предложил, что, может быть, Варя Пахомова будет создавать образ этой утки. Что, кстати, мне кажется, очень верным решением. И вообще, я считаю, это одна из самых четких с режиссерской стороны сцен, которая мне безумно нравится.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: У Розова очень музыкальные воспоминания, воспоминания действительно творческого человека, его книжка вся наполнена музыкой, и когда он пишет сцену проводов Бориса на фронт для фильма «Летят журавли», то вспоминает Кисловодск, как там играл оркестр… Максим тоже вспоминал музыкальные моменты в военных воспоминаниях. С одной стороны, Розов нам подсказывает, какая музыка должна звучать, а с другой, мы же все-таки не ставим документальный спектакль, поэтому вопрос у меня будет, Саша, к Вам такой: какие задачи стояли перед человеком, который делал аранжировки и подбирал музыку? И насколько было важно, чтобы музыку к спектаклю подготовил человек, который находится внутри команды?

АЛЕКСАНДР ТРАЧЕВСКИЙ: Спасибо большое за вопрос. Это означает, что музыка действительно важную часть спектакля занимает. Помимо тех композиций, которые написал я, используется довольно много тех, которые подобрал Алексей. Но мне была поставлена интересная задача, и я себя в этом пробую, мне это очень интересно. И считаю, что очень важным в театральной постановке является поиск атмосферы. Для меня атмосфера – это пространство, в котором мы находимся, это запах, воздух и что-то, что влияет не на наше рацио, а на что-то глубинное, подсознательное. В этом смысле я вдохновляюсь какой-то этнической музыкой и композиторами, которые ориентировались на фольклор, как, например, Чайковский, который тоже у нас звучит в спектакле.
Я ставил перед собой задачу создать атмосферу и в этой связи брал какие-то звуки: например, шаркающих сапог, цепей, что-то гремящее, жужжащее, пикающее (и тогда это может быть бред человека, который мучается в своем сне, где принимает решение – отсекать или не отсекать ногу).
Вообще, музыка создавалась очень по-разному. Где-то у меня родился полноценный мотив. А есть трек, который мы написали очень интересным образом. Если вы откроете программку, то увидите крупным шрифтом «ПАРТИЯ БАЯНА» и имя и фамилию человека, который, собственно, партию баяна записал, это Николай Мохнаткин.
Когда мы поняли, что нам нужно какое-то тремоло, напряжение, Николай подошел с баяном к Алексею и они назаписывали просто каких-то кусочков – разные штрихи, музыкальные тональности – которые я потом собрал в один трек.

АЛЕКСЕЙ МИШАКОВ: Я вспоминаю, как это происходило. «Звукозаписывающая студия» в РАМТе – это мужской костюмерный цех, где висит одежда и поглощает звук. И перед «Алыми парусами» я ставлю телефон (благо хороший телефон у меня), Коля в 18:42 примерно начинает что-то сочинять – и все это происходит на каком-то стуле, на телефоне записывается партия. И Саша написал из этого то, что звучит в итоге.

ДАНИЛА ГОЛОФАСТ: У нас есть сцена, где звучат бутылки. Изначально предполагалось, что это девочки сидят и дуют. Варя с гитарой сидела, ножом по ней водила, и Саша такой: «Давайте запишем это, а девчонки еще будут добавлять вживую». И потом он [все это] записал, как-то соединил, еще чего-то добавил невероятного, и это все разом заиграло совершенно по-другому. Саша, Вы гений.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Насколько было важно, чтобы музыкой занимался человек, который находится внутри спектакля, который еще и играет? И получился бы спектакль другим, если бы этим занимался приглашенный композитор?

АЛЕКСЕЙ МИШАКОВ: Это было важно, конечно, чтобы, во-первых, это был человек, который знает наши спорные и неспорные ситуации, чтобы он был в курсе, что нужно, и мы могли бы это проверять с ним, не вызывая его на отдельные репетиции. Да и музыка нужна была, которая не музыка. То есть какие-то звуки, из которых получается музыка. Очень не хотелось, чтобы это был спектакль про войну с песнями, с танцами, с музыкой, потому что это какая-то другая история, которая, мне кажется, должна быть рожденная, что ли, а не просто поставленная с музыкальным фоном. Единственное, я придумал в связи с Лермонтовым, что «Маскарад» Хачатуряна в конце должен звучать. И еще «Пиковая дама». А в начале звучит запись планеты Венеры. В интернете есть запись Марса, Венеры, Нептуна – вот Венера нам подошла больше. Бог войны – Марс. А Венера – богиня любви.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Знаете, я хочу сказать, что «Выхожу один я на дорогу» было спето настолько здорово, что, честно вам скажу, заслушано мною до дыр. Это очень здорово сделано и вписано в спектакль.
И в связи с этим у меня возник такой вопрос. Вы играете этот спектакль, погружаясь материал, и это чувствуется – спектакль действительно трогает душу. И я знаю, что когда выходят такие сложные спектакли, то очень часто актеры после сыгранного спектакля не могут сразу переключиться и войти в свою обычную жизнь. Что этот спектакль делает с вами? Насколько просто снять шинель и пойти домой? Насколько сложно от этого материала отойти и стать обыкновенным человеком, вести свою обыкновенную жизнь?

ДАНИЛА ГОЛОФАСТ: Это просто. Мы же не ставим про войну, про то, как нам всем плохо и так далее. Розов как раз-таки про то, что мы вот помучились, помучились и пошли дальше. И поэтому после спектакля мы каждый раз выходим: «Ну что, все получилось? Да, получилось». Это профессия, и каждый раз какое-то ликование, что мы снова собрались, снова сделали. Нет такого, что мы в гримерке сидим долго, чтобы отойти – ни в коем случае.
Есть, конечно, в спектакле действительно страшные моменты. Когда вот Саша рассказывает, что его везли в машине, а рядом трупы. Но он тоже выруливает совершенно в другом направлении: он жить хочет и видеть жизнь, и удивляться ей. Кстати, никто не сказал, что постоянно в репетициях звучало: что такое удивление, почему перед жизнью, что он прошел войну, и жизнь только началась. Не грустим мы после спектакля.

ПОЛИНА КАЛЕНОВА: Вот мы говорили про сложность текста. На самом деле, если бы там были описательные моменты батальных сцен, что вообще непонятно как играть в театре, но нам повезло. Я не понимаю, почему мы до сих пор не сказали, но говорили постоянно на репетициях о том, что, собственно, Алексей выбрал этот материал, наверное, потому, что эту историю рассказывает актер – человек из интеллигенции, что нам очень помогло это играть. И Маша вроде бы сказала, что мы никак вначале не могли понять способ, мы не могли договориться, кто мы, которые рассказывают эту историю. И мне кажется, что сейчас, когда мы играем этот спектакль, мы не выходим с каким-то тяжелым ощущением, потому что, это не в отрицательную сторону высказано, мы не погружаемся в это на 100%, не играем пьесу, персонажей. У нас была задача – что мне кажется, в итоге получилось – чтобы мы, как актеры РАМТа, говорили текстом актеров ЦДТ. И, кстати, у нас же очень много, помимо текста из мемуаров Розова, других текстов. И самый, мне кажется, с этим вы точно согласитесь, [трогательный] момент, когда Маша перечисляет фамилии людей, ушедших на фронт, которые напечатаны у нас на доске в нижнем фойе, фамилии актеров ЦДТ. И когда Маша произносит эти фамилии, особенно когда мы играем это во дворике, у меня волей-неволей наворачиваются слезы. Мы уже другое поколение. Но стены этого здания помнят эти фамилии, как они здесь звучали, когда этих актеров вызывали по трансляции на репетиции или когда просто окликали. То есть мы как-то участвуем в этом звене, и это действительно пронизывает до мурашек. Вот это лично мое, какой-то отклик на это.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Данила сейчас сказал про то, как у Розова жизнь лезет по все щели, и в вас тоже, получается, и Розов продолжается. И очень здорово, что вы сказали про удивление перед жизнью, что пытались нащупать, что это такое. И у меня тогда будет такой вопрос. Стали ли вы после этого спектакля, после соприкосновения с этим материалом, удивляться жизни? Чему удивляться? Как-то иначе, может быть, смотреть на себя, смотреть на людей, на ситуации, в которые вы попадаете. Помогает ли вам Розов удивляться жизни?

ПОЛИНА КАЛЕНОВА: Это стало просто моим кредо, мне кажется. Я поняла, что мы буквально существуем в профессии и должны каждый день находиться в поисках радости. Если мы не в этом процессе, то, наверное, вообще нет смысла в этом всем. И, насколько я знаю, Алексей Владимирович Бородин пришел когда в ЦДТ, это были его слова, он сказал, что он пришел в этот театр в поисках радости. Это же правда, так. Это так и должно быть. И если не радость, то зачем? Зачем это все? Поэтому все эти слова, которые сказаны у Розова, действительно трогают. И дают напутствие на дальнейшую работу.

МАРК НЕСТЕР: Так получилось, что когда ребята начали репетировать этот материал, я находился на сборах в белорусской армии. И мне этот текст привезла семья. Я в него вцепился, сидел ночью, читал. И на следующий день ходил и думал, что вот сейчас буду набираться материала, чтобы потом было что играть, перечитывал, что-то помечал. Запомнил фрагмент, который читал Сема, про возвращающихся из небытия в жизнь. Это же всем знакомо, когда что-то у тебя болит, и ты думаешь только о том, что не будешь фигово жить, когда живот перестанет болеть. Когда ты не ценил момент, когда тебе было хорошо. И когда наступает хорошо, мы как-то резко перестаем ценить это состояние, оно становится какой-то обыденностью, фоном, в контексте которого мы существуем. И возвращаясь к вопросу, как к этому теперь после спектакля лично я отношусь, то я стараюсь искать радость в мелочах, потому что иначе очень трудно. Мы все стараемся здесь мыслить масштабно, какими-то большими целями, большими планами. И так часто забываются в этой череде больших событий какие-то маленькие базовые вещи, которым нужно радоваться для того, чтобы эти большие события все-таки достигать и в процессе получать удовольствие. И как раз репетиции, мне кажется, тоже про это получение удовольствия в процессе.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Можно теперь я спрошу у наших зрителей, есть ли у вас вопросы к актерам и режиссеру этого спектакля?

АЛЕКСАНДР ТРАЧЕВСКИЙ: Давайте мы так поступим. Мы зададим вам вопросы.
Вот тот вопрос, который адресовывался нам – что в нас отзывалось. Давайте, я просто подойду к какому-нибудь человеку, и он скажет, как в нем отозвалось то, о чем мы рефлексировали, может быть, про наш разговор что-то расскажет, или просто про сегодняшний вечер?

ИЗ ЗАЛА: Я просто в восторге от спектакля. Хотя спектакль действительно тяжелый. Я смотрела его во дворе, 8 мая, когда было холодно – я за вас переживала, что вы замерзните. Сидела и не знала, что делать в конце: то ли аплодировать, то ли фотографировать. Сделала все одновременно. Я Розова обожаю – он один из моих любимейших драматургов. Вы действительно открыли его с другой стороны. Понятно было, почему вы не хотели ставить «датский» спектакль. Но здесь все настолько проникновенно, по-человечески, о таких серьезных вещах.
Вот эти мальчишки, которые радовались началу войны, а потом не могли есть еду, которую принесли. Эти корабли, которые уходили от берега, этот вой плачущих людей. Этот госпиталь, эта тряпка знаменитая, эти пирожки. Как стучали вы по этим железкам. Молодое поколение сейчас рассказывает об этих вещах настолько здорово, молодцы просто. Прекрасно поставлен спектакль и сценография великолепная, и эти шинели, которые висели, и в них сунули руки – я не знаю, как это можно было придумать. То есть это вот пробирание до души. И хорошо, что вы так легко отходите от этого спектакля, и слава Богу, значит, с психикой все в порядке. Но меня он долго не отпускал.
Я считаю, что молодежь надо вести вот на такие спектакли.

ИЗ ЗАЛА: Я тоже хочу сказать большое спасибо за этот спектакль. Я тоже смотрела его во дворике. А когда вышла, хотела еще раз пойти. Да, проблема РАМТа, что не всегда успеваешь купить билеты. Я не могла понять, как вы это делали. То есть я смотрела и просто поражалась, как можно было, ну правда, прозу перевести в то, что вы сделали. Мне очень понравилось. Спасибо вам. Пусть в вас остается эта трогательность, искренность. Я надеюсь вас увидеть в других спектаклях.

ИЗ ЗАЛА: Я хотела сказать, что, как и вы, познакомилась с Розовым. Вам, РАМТ, большое спасибо за то, что даете пищу для ума, развиваете нас, зрителей. С Розовым я познакомилась благодаря вам. Я перечитала его. И считаю, что такие спектакли нужны в театрах.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: А можно вишенку на торте? Мы не слушали сегодня Семена Шестакова. Дадим ему слово.

СЕМЕН ШЕСТАКОВ (онлайн): Всем привет. К сожалению, я не могу присутствовать в Москве из-за некоторых обстоятельств. Но очень хочу поучаствовать в этом. Сказать большое спасибо Алексею Мишакову, который нас всех собрал. Это был сложный выпуск. Это был непростой выпуск. Но, тем не менее, он получился содержательным. Материал очень важный. И мне кажется, что мы нашли очень легкое проявление этой тяжелой темы. И одна из самых главных и важных вещей, которую я вынес за репетиционный период и за то время, которое прошло после выпуска, что режиссеры все разные, у всех свое видение театра. И мы, как артисты, не всегда должны подстраиваться, но всегда должны быть очень чуткими и внимательными к этому. Мы должны учитывать это и искать какие-то совместные пути к решению всех задач и к поиску какого-либо смысла. Я всех обнимаю и всем спасибо большое за то, что дали такую возможность быть частью чего-то большего.

ОЛЬГА БИГИЛЬДИНСКАЯ: Леша, хочу поблагодарить Вас, что Вы всех собрали, что взяли такой материал, который объединяет. Розов – это классная компания, мы это все поняли, и, главное, это поняли ребята. И то, что этот спектакль стал больше, чем просто постановка, и для всех, кто в нем участвует, и для всех, кто его смотрит, и для тех, кто ходит по разным площадкам его смотреть. Очень хочется, чтобы жизнь спектакля продолжалась.

 

 

Полина Язвицкая
Ольга Бигильдинская

Фотографии Екатерины Моневой

Полную видеоверсию встречи смотрите в официальной группе РАМТа в социальной сети «ВКонтакте»